Перейти к основному содержанию
Включайся в группу ЗОВ в Facebook Включайся в группу ЗОВ В Контакте Включайся в группу ЗОВ в Одноклассниках Подпишись на видеоканал важных новостей ЗОВ на Youtube

Не грузится страница – замени .info на .su

Без соплей и интеллектуальных виляний

К 100-ЛЕТИЮ РАССТРЕЛА НИКОЛАЯ ГУМИЛЁВА

Исполнилось сто лет со дня расстрела по обвинению в участии в антисоветском заговоре «Петроградской боевой организации Таганцева» поэта Николая Степановича Гумилёва (1886-1921). Это случилось 26 августа 1921 года,

Если смотреть с политической точки зрения, поэт вёл себя довольно вызывающе, но до поры до времени это сходило ему с рук. Ещё до Февраля он писал верноподданные стихи-посвящения императрице и великой княжне Анастасии. Посвящение царице начиналось так:

Пока бросает ураганами
Державный Вождь свои полки,
Вы наклоняетесь над ранами
С глазами, полными тоски...

И после революции Гумилёв взглядов своих не изменил. Например, на одном поэтическом вечере на вопрос «каковы Ваши политические убеждения?», он громко ответил: «я убеждённый монархист». «Я охотился на львов, – говорил он, – и не думаю, что большевики много опаснее». «Они не посмеют меня тронуть, я слишком известен». Ученица Гумилёва, поэт Ирина Одоевцева вспоминала:

«Гражданского мужества у Гумилева было больше, чем требуется. Не меньше, чем легкомыслия. Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилёв продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущённых слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвёл зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.

Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.

И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.

Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь ещё никогда не аплодировали.

 

 

 

« – А была минута, мне даже страшно стало, – рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. – Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос, «краса и гордость красного флота», вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в «портрет моего государя». И, заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать».

Про поэму Александра Блока «Двенадцать» Гумилёв говорил, что Блок в поэме «вторично распял Христа и ещё раз расстрелял государя». (Хотя, когда писалась поэма, бывший государь был ещё жив-здоров). Гумилёв сказал автору, что окончание поэмы с Исусом ему кажется искусственно приклеенным, литературным. Блок на это ответил:

– Мне тоже не нравится конец «Двенадцати». Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа. И тогда же я записал у себя: к сожалению, Христос.

Поэтесса Ирина Кунина: «Мы пересекали Садовую наискось по трамвайным рельсам, по которым трамваи шли редко, появляясь неизвестно откуда... Внезапно на нас налетел оголтело орущий мальчишка-газетчик. Слов мы не разобрали, и только «когда» он заорал, вторично промчавшись мимо нас, расслышали: «Убийство царской семьи в Екатеринбурге!» Сознание не сразу воспринимает смысл. Мы стоим, кажется, даже без мыслей, долго ли – не знаю, на нас нашел столбняк. Потом – это было первое движение, одно на двоих – Гумилев рванулся и бросился за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из его рук страничку экстренного выпуска, не уплатив, – я испуганно следила за его движеньями, – вернулся, прислонился ко мне, точно нуждаясь в опоре. Подлинно, он был бел, и казалось – еле стоял на ногах. Раскрывал он этот листок – одну вдвое сложенную страничку – вечность, ясно вижу её и сегодня. Буквы были огромные. Гумилёв опустил левую руку с газетой, медленно, проникновенно перекрестился, и только погодя, сдавленным голосом сказал: «Царствие им небесное. Никогда им этого не прощу»... Кому им? Царской семье за невольное дезертирство? Нет, конечно, большевикам. А вышло, правда, будто царской семье и будто причитает по-бабьи: «На кого вы нас, сирот, оставили». На календаре было 17 июля 1918 года».

В последнем мемуаре, правда, есть очевидные неточности. Во-первых, о расстреле бывшего царя Николая газеты сообщили не 17-го, а только 19 июля.

Во-вторых, о расстреле семьи в тот момент не сообщалось. Мог ли, тем не менее, газетчик кричать такое? Это довольно маловероятно...

Кстати, замечу, что Гумилёва обвиняли в намерении поддержать Кронштадтское восстание 1921 года. Это немножко убийственно для самого восстания, которое выдавало себя за «третью революцию трудящихся» (после Февраля и Октября). Хороша «революция», которую поддерживают монархисты! Но это так, к слову.

Большевик-оппозиционер Виктор Серж вспоминал: «Один наш друг отправился в Москву, чтобы задать Дзержинскому вопрос: «Можно ли расстреливать одного из двух или трёх величайших поэтов России?» Дзержинский ответил: «Можем ли мы делать исключение для поэта?»

Всё сказанное выше написано для правильного понимания взаимоотношений между Гумилёвым и революцией. Между ними шла, называя вещи своими именами, дуэль. В которой поэт в конце концов получил пулю. Что, конечно, делает честь его храбрости, стойкости во взглядах и иным достоинствам. Но позволю себе по этому случаю напомнить стихотворение другого, революционного поэта – Бертольта Брехта (1898-1956). 

 

Подойди. Говорят,
Ты хороший человек.
Ты неподкупен. Впрочем,
Молния, ударившая в дом, –
Тоже.
Ты не отступаешься
От того, что когда-то сказал.
Но что ты сказал?
Ты честен: что думаешь, то и говоришь.
Но что ты думаешь?
 
Ты храбр. Но в борьбе против кого?
Ты умён. Но кому служит твой ум?
Ты не заботишься о своей выгоде.
А о чьей?
Ты хороший друг. Но хороших ли людей?
 
Слушай же, мы знаем:
Ты наш враг. Поэтому
Мы тебя поставим к стенке.
Но, учитывая твои заслуги и твои достоинства,
Мы поставим тебя к хорошей стенке
И расстреляем тебя из хороших винтовок хорошими пулями,
А потом закопаем
Хорошей лопатой в хорошей земле.

 

Александр Майсурян

Источник: ФОРУМ.мск

Аватар пользователя Пономарёв И.

И не ошибся

Эдуард Багрицкий. Из «Стихов о поэте и романтике»:

«...Депеша из Питера: страшная весть
О черном предательстве Гумилева…
Я мчалась в телеге, проселками шла;
И хоть преступленья его не простила,
К последней стене я певца подвела,
Последним крестом его перекрестила…»

Почему Багрицкий использовал не только слово «преступленье», но и слово «предательство»? Вроде, Гумилёв ни Октябрю, ни даже Февралю не то что не присягал, но даже ничего не обещал, и политически он кто угодно, только не перебежчик?

Потому, что взять сторону контрреволюции – это младший коллега (даже из стилистически наиболее родственных гумилёвскому акме-романтизму) считал предательством и романтики, и самой поэзии.